«УЛИЦА УДАРНАЯ» - Обо всем - Мамлютка - Материалы - Неофициальный сайт г.Мамлютка
Суббота, 25.10.2014, 12:16
| RSS
Пользовательского поиска
Главная | Материалы
Меню сайта
Категории раздела
Обо всем [14]
Здесь будут выкладываться статьи о нашем городе
Их именами названы улицы [2]
облако тегов
Реклама
Наш опрос
Нужен ли "Бизнес-портал" на сайте?
1. Да
2. Нет
Всего ответов: 1
Связь с админом
Агент@mail.ru el_diaz@mail.ru
398708079
Статистика
Онлайн всего: 2
Гостей: 1
Пользователей: 1

Сейчас на сайте: JesatySep
Главная » Статьи » Мамлютка » Обо всем

«УЛИЦА УДАРНАЯ»
Но не сменяю адрес я.

На свете много улиц славных,

В моей судьбе ты стала главной,
Родная улица моя.

А.Фатьянов

Вот уже четверть века я живу в древнем городе Владимире. Это очень известный город с тысячелетней историей, с памятниками древности и современными кварталами, с шумными проспектами и тихими улочками. Еще столько же я прожил в Псковской и Калининградской областях, на улицах с военными названиями. 

Но моей главной улицей по-прежнему остается та, где я родился, где сделал свои первые шаги, где прожил первый отрезок моей жизни. Там прошли детство и юность. По первой улице я, сорок семь лет тому назад, ушел, как оказалось, навсегда в свою большую, интересную и непростую жизнь. 

Это там моя мама учила меня трудолюбию и порядочности. А мои учителя не только научили читать, считать и писать, но и понимать окружающий мир, ценить и делать добро, отстаивать справедливость, воспитали во мне любовь к моей великой и малой родине. 

Лучшего места на земле (а я, ой, как много повидал) для меня нет. И будучи холостяком, и став семейным человеком, я всегда стремился в отпуск в родные места. Для Черного моря приходилось выкраивать дни из отпусков. 

Теперь я пенсионер. У меня очень много свободного времени. Когда-то я думал, что в эту пору своей жизни я часто и надолго смогу приезжать на родину. К морю у меня и теперь не влечет. 

Но пришли «реформаторы», развалили государство, за целостность и независимость которого мой отец в 1943 году заплатил своей жизнью. Растащили экономику, вздули цены и тарифы, да так, что «свободные» граждане оказались лишены возможности не только выехать на отдых, но и воздать последние почести своим умершим родственникам и друзьям. 

Семь лет я не мог попасть на родину. Наконец, приехал в 2000-м году и, естественно, поспешил на родную улицу. И не нашел ее. Нет, она уцелела, но ее переименовали… 
*** 

Родился я в небольшом райцентре, оседлавшем сибирскую железнодорожную магистраль в том месте, которое называют Северным Казахстаном и югом Западной Сибири одновременно. 

Райцентр, по мере своего развития, менял статус. В конце тридцатых – начале сороковых годов ХХ века это была станция Омской железной дороги, затем поселок, позже – рабочий поселок городского типа и, наконец, город Мамлютка. 

Такое своеобразное название станция получила от фамилии первого переселенца в этом месте, Мамлютова, татарина по национальности. Забегая вперед, должен сказать, что в школе мы дружили и сидели за одной партой с хорошим парнем, внуком основателя, Тимуром Мамлютовым. 

Воспоминания о раннем детстве отрывочны и бессистемны. Календарную очередность теперь установить почти невозможно. Из раннего детства точно соотносится с календарем такое: отец привел меня и мою старшую сестру Надю к беленькому домику с ярко-голубыми наличниками на окнах. Это была больница неподалеку от мамлютской мельницы, громко чихавшей своим дизелем. В окне больницы, как в картинной раме, стояла наша молодая мама, почему-то в белом одеянии. Мама показывала нам какой-то белый сверток. А отец, указывая на сверток, сказал: 

Смотрите-ка, ваша мамка купила вам сестричку! 

Это был апрель 1939 года. Мне было два года и восемь с половиной месяцев. Наде было 10 лет. До ухода отца на фронт оставалось два с половиной года. Ровно столько осталось нам слышать и видеть отца, ощущать его заботу и внимание. Но об этом никто и не предполагал… 

Время стерло из моей памяти облик отца. Не будь фотоснимков, я не мог бы теперь представить, как он выглядел. 

Это было то прекрасное время, когда родители были молоды: 33 года было отцу и 31 маме. Живы были все родственники нашей огромной родни. Были живы обе бабушки и оба деда. 

Самое яркое впечатление той поры, как дорога в рай, поездка к бабушке в деревню Дмитриевка через деревню Серебряки. Ярко-зеленые березовые перелески с птицами и поля с разнообразием цветов, и гладкий, извилистый проселок, и огромное голубое небо с замысловатыми облаками, и Серебряки вместе с озером и рощей – вся эта восхитительная панорама плавно разворачивалась, росла и надвигалась на меня через ветровое стекло «полуторки». Ощущения езды не было. Казалось, машина стоит на месте, а вся эта красота ширится, растет и надвигается на меня. Рассказ отца, сопровождавший эту картину, усиливал ощущение восторга, счастья. 

Будучи ребенком, укладываясь в постель, я часто заказывал себе этот сон. И представьте, иногда сбывалось. 

Эти впечатления раннего детства сильнее тех, которые я испытывал много позже, в моем первом в жизни полете на тренировочном реактивном истребителе. Когда я приезжаю на родину, мне хочется вновь оказаться на серебряковской дорожке и вновь пережить те волнения… 

Помню, отец очень много возился со мной, обо всем рассказывал и все объяснял. И о птицах и их гнездах, и о цветах, и об инструментах, которые были в его руках, о домашних животных и о паровозах, и о том, как устроен патефон и как работает автомобиль. Словом, буквально обо всем. 

По рассказам знакомых, отец был очень добрым и отзывчивым человеком, мастером на все руки, хорошим организатором и великим альтруистом. Видимо, не случайно сотрудники мамлютского райпотребсоюза, где он работал шофером, избрали его председателем месткома своего профсоюза. В семье долго хранился большой групповой фотоснимок: отец в Алма-Ате, на курсах председателей профкомов. 

Ни одного дня отец не был в школе. Грамоту он осваивал с помощью сельской монашки, будучи еще мальчиком, в деревне Гришино Петуховского района, курганской области. А еще до того, как стать шофером, в начале 30-х, мой молодой отец, оказывается, работал секретарем Воскресеновского сельсовета. Да, в той самой Воскресеновке, что в семи километрах от Мамлютки. Люди, хорошо знавшие отца, очень высок оценивали его человеческие качества и говорили: если б ему дать образование, то смог бы пойти далеко. 

Мама в воспоминаниях обижалась на отца за то, что он бросался помогать любому, часто в ущерб собственной семье, и поэтому многого не успел сделать дома, перед уходом на фронт. 
*** 

В год моего появления на свет (1936) отец купил в Бесказобово (ее давно нет) старый амбар и срубил из него дом-четырех-стенник на улице Ударной. Как мне кажется, на этом месте теперь стоит дом под номером 27. Да и во время войны эта сторона улицы была четной. Наш дом имел номер 20. 

В середине 30-х годов по стране ширилось ударническое, стахановское движение. «Ударный труд», «ударник» – были не пустые слова. Наши отцы и деды вкалывали, как проклятые, ставили страну на ноги. видимо, отсюда и название улицы – Ударная, как знак того времени. Ударная застраивалась как раз в середине 30-х годов теперь уже прошлого века. 

А нынче внуки тех ударников 30-х годов с поспешностью, достойной лучшего применения, растащили и разворовали все, что было создано и отвоевано их дедами. Но где-то в подсознании их все-таки грызет совесть: 

Что же вы натворили? 

Вот они и отменяют прежние названия, дабы те не напоминали им о соделанном. Или не так? Я все пытаюсь докопаться до смысла переименований. 

Улица застраивалась не по типовым проектам. В те годы и слов-то таких не знали. Каждый строил то, что позволяли материальные возможности и собственная фантазия. Застройщиками были молодые люди, пережившие «ту германскую» и гражданскую войну, и голод, и холод, и коллективизацию. Им было в то время лет по тридцать – тридцать пять. 

Ставили землянки и жердянки, плетневые избы или переделывали под жилье старенький амбар. Это было временное жилье. Каждый надеялся: 

Вот обживемся немного и тогда!… 

Соломенных крыш, правда, не было, не было тесовой кровли, и железная кровля на частных домах встречалась крайне редко. Жилища накрывали дерном. Что это такое, мамлютчане еще помнят. А вот здесь, где я теперь живу, все удивленнее поднимают брови, когда узнают, что где-то крыши накрывают земляным пластом. 

Ударная берет свое начало от водоема, называемого «болотом». Скорее это большая лужа, или маленькое озеро. В летнюю жару вся детвора прилегающих улиц получала на «болоте» уроки ныряния и плавания. Из него брали воду для полива огородов, здесь поили домашнюю скотину, здесь блаженствовали утки и гуси. А когда в безветренную ноябрьскую ночь хороший сибирский морозец превращал поверхность воды в лед, водоем становился общедоступным катком. Самые отчаянные конькобежцы принимали тогда здесь ледяную купель. Из-за недостаточной глубины утонуть здесь было невозможно, но, чтобы выбраться из воды, незадачливому «фигуристу» приходилось порой ломать лед до самого берега. 

Весной, когда солнышко начинало хорошо пригревать и подсыхали тропинки вдоль плетней, нам не терпелось испытать воду, а заодно и свою храбрость. Втихаря от матерей мы устраивали на болоте соревнование: кто искупается раньше всех? Будучи первоклассником, я поставил рекорд улицы Ударной: искупался 29 апреля! От ожога ледяной водой остановилось дыхание. Я выскочил как ошпаренный, хватил воздух ртом, а выдохнуть не мог. Потом, конечно, все обошлось. Но в воду уже никто не полез. Да и какой смысл? 

Рекорд-то мой! 

Старожилы помнят еще то время, когда на месте болота была березовая рощица… 

Моя мать впервые увидела Мамлютку в 1927 году. Они с отцом ехали на лошадке, запряженной в сани, из Воскресеновки в белое, чтобы зарегистрировать свой брак. В то время именно в белом был ближайший сельский совет. А вся Мамлютка, по словам мамы, умещалась в том месте улицы Ленина, где теперь Дом культуры, магазины и рынок. Были строения и вблизи железнодорожной станции. 
*** 

Я помню улицу Ударную 1940 года, сплошь покрытую зеленой травой. Искусственных насаждений на улице было мало, поэтому хорошо просматривалась станция с водокачкой, проходящие поезда и самое высокое сооружение района, сверкающее оцинкованной жестью – новенький элеватор. Позже на его месте построили теплоцентраль, но она не работает. 

Под окнами дома отец посадил три тополя, а во дворе «ранетки». Молодые тополя росли у избушки Пастуховых, у землянки Бардаковых да еще, по-моему, у домика Прушинских. Остальные насаждения стали появляться уже после войны. 

А если смотреть вдоль ударной на север, то там, над зелеными верхушками молодого сада виделась железная, окрашенная суриком, крыша. Конек крыши был увенчан лозунгом, вырезанным из жести безвестным ударником-кровельщиком: «Да здравствует М.Т.Ш.!» «Т» – по-видимому трудовая. 

Здесь стояла самая главная школа Мамлютки и Мамлютского района. С нею связаны тысячи судеб. С нею связаны десять лет и моей жизни. 

О школе разговор особый… 

Именно с этим отрезком улицы Ударной, - от болота и до школы, - связаны все главные события первых восемнадцати лет моей жизни. Здесь я пережил и самые тяжелые мои годы. И детская мечта об авиации зародилась здесь, улица и «в люди вывела меня». 

До 1940 года Ударная была окраиной. За нашими большими огородами располагался кирпичный заводишко, а за ним простирались поля. На горизонте, где теперь элеватор, виднелись огромные скирды прессованного сена и несколько домиков. Там был сенопункт. 

Кирпичный завод переезжал к железнодорожной выемке, что неподалеку от села Покровки. Но еще цели были огромные, крытые соломой, подобие зернотоку навесы для сушки кирпича-сырца. А вокруг – множество неглубоких ям правильной округлой формы, со столбиками в центре. В этих ямах лошадьми месили глиняный раствор. Глину добывали здесь же, в трех карьерах. Эти карьеры мы называли ямами. Они казались невероятной глубины, и надо было иметь много смелости, чтобы подойти и взглянуть в эту немыслимую бездну. Позже, в снежные зимы, мы занимались в этих ямах «горно-лыжным» спортом. На месте одной из трех ям теперь стоит библиотека… 

В 1940-42 годах, как-то вдруг, за нашими огородами, на месте кирпичного завода, возникли избы улицы Школьной и кирпичное сооружение – районная баня. А та часть Школьной, что южнее бани, застраивалась уже после войны. Помню, я очень долго считал, что всех живущих за нашими огородами зовут Огородовыми. Оказалось, что это – фамилия только трех наших соседей, чей огород начинался за нашим задним плетнем… 

Баня была построена вовремя. Здесь отмывались не только коренные Мамлютчане. Ведь во время войны были и еще эвакуированные поляки, и наши соотечественники из западных республик, и немцы Поволжья, позже к ним добавились чеченцы и ингуши, и пленные немцы, и японцы… 
*** 

Я иду по родной улице – и рой мыслей проносится в моей голове. …Иной начальник, решив, что он знает все лучше всех, не мучаясь бессонными ночами, легко приказывает: спилить деревья, снести храм, переименовать улицу, а то, не спросив никого, развалить целое государство, вместо того, чтобы построить хотя бы одну баню. 

Ну хорошо, допустим, что старое название (а это история) почему-либо уж очень многих не устраивает. Наверное, улицу надо переименовать, но новое название должно быть неразрывно связано с историей родного края, с именами людей, хорошо известных здесь своими конкретными делами, с большими событиями в жизни этого поселка или улицы и т.д. 

Если уж приспичило переименовать, то стоило бы Ударную назвать улицей Гаврилова, Ушакова… Вот видите, вы их не знаете! Во время той войны на улице Ударной (от болота до школы) оставалось лишь два мужика, вернее два деда. Всех остальных забрала война. Население улицы было женско-детским. Детворы было много. В редком доме ребенок был один. 

Наша женщина, тем более сельская, да еще с тех времен, - много чего умела и успевала. Много, но не все… 

Если сломалось топорище, провалилась крыша, упал плетень, прохудилось ведро, у телеги сломалась оглобля и т.п., то солдатка несла свою проблему деду Ушакову или деду Гаврилову. И никогда ни кому отказа не было. А оплата услуги была чисто символической – крынка молока, может, пара яиц, а то и просто : «Дай бог тебе здоровья!» 

Каждый дед имел свою семью, свой огород, свою корову. Словом, своих забот у каждого было предостаточно. Я никогда во время войны не видел их сидящими у палисадника на лавочке. Это пришло значительно позднее. 

Не часто им выдался день без вдовьих заявок. Ну кто наточит топор, кастрирует бычка, сделает новое ярмо к телеге? А кто совьет веревку, без которой ни сена привезти, ни воды из колодца достать? А много ли травы накосишь не отбитой косой? Невозможно перечислить все добрые дела, что делали для нас деды Гаврилов и Ушаков. 

Знаю, сейчас в вашем воображении возникают образы этаких крепких, бородатых сибирских медвежатников… Вот и ошиблись! 

Дед Гаврилов, действительно, носил белую окладистую бороду. Но, на этом все сходство с сибиряком-медвежатником заканчивалось.. Он был далеко не богатырского склада и не самого лучшего здоровья. Надо заметить, он со своей бабушкой, кроме всего, давал ночлег всяким убогим и нищим. А их в те годы было много. 

Дед Ушаков и вовсе был небольшого росточка., щупленьким, с впалой грудь., с реденькой бородкой. От куда в нем бралась энергия? Я не знаю. 

Вот всего один эпизод. Мне хорошо запомнился поход за солью, организованный дедом Ушаковым. 

От начала до конца войны остродефицитными были очень многие вещи и продукты. Особенно тяжело сказывалось полное отсутствие спичек, мыла и соли. Печки растапливали от угольков, сохраняемых в топке, в зале, в специальной ямке. Часто случалось, что угольки сгорали, и тогда мы носились с железной кружкой по улице в поисках тех, у кого топится печь. Смотрели, из чьей трубы идет дым, и просили уголька для растопки… 

Мыло наши матери варили сами из какой-то гадости, но для этого нужен был каустик. Каустическую соду в ржавом бидоне периодически носила по дворам торговка, чумазая, как машинист. Ничего более едкого и вонючего, чем-то «мыло», я не помню… 

Но вот соль придумать и сделать нельзя. 

Выход нашел дед Ушаков. В Мамлютском районе есть огромное соленое озеро становое, вот к этому-то озеру и организовал дед Ушаков коровий переход летом 1943 года. До озера, с учетом тогдашнего расположения железнодорожного переезда, километров тридцать. С Ушаковым собрались не менее десятка женщин на коровьих упряжках. Готовились тщательно. Все обсудили. Осмотрели и подготовили телеги и инвентарь. Захватили нехитрые харчи да одежонку на случай ночлега в степи. К моей величайшей радости, мать решила взять и меня. 

Встали очень рано, было еще темно. Запрягли телегу нашу кормилицу Зорьку и пристроились к обозу. По команде деда, волнуясь и торжествуя (я-то точно), мы отправлялись в дальний путь. 

Неспешно, с коровьей скоростью, наш обоз двигался мимо Воскресеновки, через Вишневку, Искру и Интер МТС к конечной цели, к озеру Становому. Я не замечал тяжелой тряски. Погода была замечательная. Настроение отличное. Нас окружала необъятная и неописуемая красота родной природы, которая никогда не может надоесть, все было чрезвычайно интересно. Я испытывал радость. Хотелось, чтобы это длилось как можно дольше. В одном месте сделали привал. Напоили коров и дали им возможность пощипать травы. Перекусили сами. Немного отдохнули – и снова в путь. 

К озеру добрались где-то во второй половине дня. Становое поразило своими огромными размерами. Его противоположный берег теряется в мареве, и, что интересно, на водной глади не видно ни одной травинки. А береговая полоса, не имевшая растительности, там, где отступала вода, была покрыта «снегом». Это была соль. Казалось, что ее видимо-невидимо. 

Коров выпрягли и под присмотром двоих ребятишек оставили пастись. Женщины быстро разобрали свои чашки, ведра, специально припасенные какие-то кусочки фанеры, и принялись за работу. 

Технология была простая: на участке берега фанеркой соскабливали с земли соль и сгребали ее в небольшие кучки. Затем эти кучки чашками или ведрами переносили к телегам и ссыпали в мешок. 

Соли было не так много, как показалось из далека. Соляная пленочка была тонюсенкой. Соль была грязная и сырая. Мешки сразу промокли. Работа предстояла нудная, под палящим солнцем. Я тоже взял скребок и полез помогать матери… 

Тут надо заметить, что все дети, да и многие взрослые, в тяжелые годы все лето ходили босыми. Наши ноги были в ссадинах, царапинах, порезах, а то и в цыпках. Это было дело обычным, особых неудобств мы не испытывали. 

Я сразу же испачкал ноги в прибрежной грязи и захотел ополоснуть их в воде. И боже мой! Что тут началось! Ощущение было таким, словно меня сунули ногами в костер… Я завопил, побежал не разбирая дороги, а потом устроил такой пляс, что, пожалуй, все туземцы африканского континента полопались бы от зависти. Мать сначала пыталась успокоить меня, потом стала ругать, а потом стыдить: 

Посмотри-ка, Генка Боровинский не скачет и не плачет, а помогает матери. А ты распустил нюни! 

Я посмотрел. Мне было стыдно, но терпеть я не мог. У нас в запасе была всего одна бутылка пресной воды. Мама ополоснула мои ноги. это не помогло. Остальная пресная вода была слишком далеко от нас… 

Когда ранки подсохли, боль поутихла, но приближаться к берегу меня не могла заставить уже никакая сила. И я стал третьим пастухом. 

Наконец, женщины закончили работу, стали запрягать коров. Дед обошел и осмотрел весь обоз, и мы двинулись в обратный путь. 

На ночлег остановились у небольшого безымянного озера, что у самой дороги, между Интер МТС и Искрой. Мама дала мне пустую бутылку, попросила зайти подальше в озеро и там, в глубине, набрать воды попрохладнее. В те времена из озер пить не боялись. Я набрал воды и повернул к берегу, как вдруг «пламя» вновь охватило мои ноги! засохшая было соль растворилась в моих порезах и стала меня жечь. Пришлось повторить мой танец, правда, в сокращенном виде. 

Домой все вернулись с солью. И долго потом на зубах жителей улицы Ударной поскрипывала становская земля. И часто за столом вспоминали солдатки деда Ушакова добрым словом. 

Всю войну деды Гаврилов и Ушаков помогали нашим матерям спасать нас от голода и холода. В этом утверждении ни малейшего преувеличения. 

Будь моя воля, я бы на моей улице написал: «Улица Ушакова и Гаврилова». 
*** 

Я иду по Ударной 2000 года. Одиннадцать утра, а улица словно вымерла. А тогда улица была полна мальчишек и девчонок. Игрушек во время войны не было. Зато у нас было много коллективных подвижных игр, доставшихся нам по наследству от родителей… 

За высокими заборами и плотно закрытыми воротами неслышно детских голосов… А когда-то вся улица была нараспашку. Без проблем можно было пройти чужим двором и огородом на соседнюю улицу… а среди двора, как правило, стоял закопченный чугунок на тагане. Здесь варили нехитрую еду. Так экономятся топливо и не перегревается изба в жаркие дни. 

… Тополя стареют и вымирают. И не только тополя. Вот здесь жили Пастуховы, а рядом Зябликовы. Здесь был колодец, который поил и обстирывал всю улицу, поливал наши огороды и тушил пожары. После войны из него заправляли свою бочку фронтовик, продавец «морса» Минин, отец моего одноклассника. Теперь на этом месте пустырь, руина. Картину запустения, как на театральной декорации, дополняют какие-то огромные бетонные блоки, как бы преднамеренно брошенные здесь. 

Я медленно иду по улице. Из калитки выходит старушка. Нет, я не знаю ее. Взглядом из-под ладони она долго и настороженно сопровождает незнакомца, медленно бредущего по улице и озирающегося по сторонам. 

А может, следовало Ударную назвать улицей Вдовьей? Или Сиротской? Более полувека прошло с той поры. тяжелейшая война завершилась праздником победы. Для многих миллионов семей она не закончится никогда. Праздник так и не пришел в их дома. 

Наши матери и мы войну не проходили, зато она прошлась по нам основательно. Только на маленьком отрезке Ударной, от болота и до школы, не вернулись в свои дома, к своим матерям, женам и детям Бородинский, Филин, Куликов, Филиппов Иван, Зябликов Иллирион, Балиевич Иван, Бардаков, Куминов, Алымов, Бугреев Алексей и Бугреев Михаил. Фамилии еще троих я, к сожалению, не помню. Их семьи куда-то выехали, а я был слишком мал. Я помню, где они жили. Пусть мамлютчане простят и дополнят меня. Жесткая, страшная арифметика: на 38 домов – 14 вдов и более трех десятков сирот… 

Война поставила жен красноармейцев один на один с голодом, с холодом, с болезнями, с дикой нищетой, с налогами, с массой повседневных бытовых проблем. На женские плечи навалился немыслимый груз. 

К слову, с тех пор я запомнил такие названия налогов: подоходный налог, налог со строения, налог со скота, налог на земельную ренту, налог с холостяков и малосемейных граждан. боюсь, что этот перечень не полный. Да, семьи солдат имели льготу по налогообложению. Но даже со скидкой сумма получалась такая, что платить было нечем. 

Солдатка, чтобы оплатить налоги, несла на базар молоко или картошку. Но и там надо было оплатить разовый сбор. 

То и дело вдовы попадали в число недоимщиков. И тогда по дворам ходил налоговый инспектор и описывал имущество… В Мамлютке это был молодой мужчина, инвалид войны. Я уже не помню его фамилию. Как теперь понимаю, работенка у него была адская. Сколько проклятий и слез пролито на его голову вдовами! А он-то причем? 

Однажды фининспектор зашел к нам и стал требовать оплатить недоимку. Мать умоляла его войти в положение, пожалеть сирот. Платить было абсолютно нечем. Инспектор посмотрел по сторонам. Описывать было нечего. Тогда он подхватил своей единственной здоровой рукой старую швейную машинку «Зингер» и направился к двери. Мать упала на колени, кошкой вцепилась в его шинель и отчаянно зарыдала: 

Убей меня и моих детей! 

Инспектор выпустил машинку и выбежал на улицу… 

Помню, рядом с избушкой Пастуховых стояла маленькая землянка Бардаковых. Отец Нины Бардаковой погиб в самом начале войны. А вскоре заболела и умерла ее мать. Откуда-то приехала бабушка и стала воспитывать Нину. А вскоре этой бабушке привезли еще внучек-сирот: Валю и Нину Шанауриных. Как жила эта семья, не перескажешь… И счастье, что бабушка прожила до взрослого состояния внучек. А сколько было таких семей! 

Наши матери всю войну да и после нее жили в постоянном страхе за наш завтрашний день. они пребывали постоянно в экстремальных условиях, на пределе физических и психологических возможностей. Это была беспросветная борьба за выживание. Чем накормить детей? Во что их обуть: Как их выучить? Как лечить заболевшую корову? Чем заменить разбитое стекло? Хватит ли сена до зеленой травы?… 

Да что это я? Разве может вместить все их беды один листок бумаги или даже самая большая книга? 

Подраставших работников – сыновей – забирала война. Даже при многочисленной семье мать оставалась с дочерьми да с малолетними мальчишками. 

Наше сибирско-казахское лето очень короткое. Надо успеть вскопать (лопатой) и засеять огород, надо его полоть поливать. Тут же надо приниматься за заготовку дров и кизяка. Надо ремонтировать избу. Не успела оглянуться – сенокос. А там уже и картошку копать… Коровенка – главная кормилица и тяговая сила, - не успевала за лето привыкнуть к стаду. 

Надо успеть все, чтобы перезимовать долгую зиму. Потом цикл повторялся. Они же, эти женщины, работали на предприятиях Мамлютки. 

Долгой зимой главной пищей была картошка, а особенно тяжелым был период перед отелом коровы, когда корова не дает молока. А в 1946 году разразился неурожай. Это похуже военных лет… 

Обычно в поле, в лес матери брали себе в помощники старшего сына или дочь. Младшие оставались хозяйничать по дому. 

Мы не были ангелами, а оставаясь предоставленными самим себе, чего только не выделывали… И куда только не заносил на полет богатой детской фантазии! 

Однажды мать Вовки (фамилию я преднамеренно опускаю) отправилась в лес со старшим сыном Шуркой. А Вовка и его младшая сестренка Маруся остались одни. 

И придумали они игру в «Зою Космодемьянскую». О героине-партизанке в те времена вышла первая книжка и был в 1944 году снят художественный фильм. 

Роли распределял Вовка. В роли Зои выступила Маруся, а себе он взял роль палача-эсесовца. На крюк в потолке, где обычно висит детская люлька, Вовка приладил веревку. Поставил Марусю на табуретку и накинул ей петлю на шею… 

«Палач», тараща страшную рожу, зачитал «Зое» на «чистейшем немецком» языке смертельный приговор и пнул табуретку!… 

Вовка мгновенно понял, что слишком глубоко «вошел в роль» и подхватил сестренку за ноги. Но высвободить ее из веревки у него явно не хватало рук. Разница в возрасте была не велика. Дотянуться до табуретки он никак не мог – для этого пришлось бы выпустить Марусю. И удерживать на руках у него не было силенок. Хорошо, что петля была сделана непрофессионально. А самое главное, к великому счастью, в это время по улице проходила какая-то женщина! Услышав из раскрытого окна отчаянные детские крики, она вбежала в избу… Спектакль в этот раз получил благополучный финал. 

Во время войны в числе маминых подруг была Филина Наталья. Они объединяли свои две женские силы на вывозке дров и на сенокосе. Вдвоем удобнее. Так можно надежнее уложить и увязать воз, да и не страшно в лесу вдвоем. И хорошо, когда есть с кем поделиться сокровенным, наболевшим или вспомнить о таких счастливых предвоенных годах. Тетя Наташа была родом из села Студеного. Я думаю, к началу войны ей было лет тридцать. У нее было двое ребятишек. Шла война, на Ударную приходили похоронки, а Наталье повезло: ее мужик продолжал воевать, слал письма. 

Всю войну, каждый день, наши матери жили ожиданиями, надеждой. Даже те, кто уже давно получил похоронки и даже выплакали все слезы, тайно надеялись на чудо. Ведь всякое говорили… Кто-то, случалось, попадал в окружение, а потом в партизаны. Оттуда, известно, письма не пошлешь. Кто-то был в плену, и ему посчастливилось выжить и освободиться. Кому-то после контузии вернулась память и речь, и он прислал, наконец, письмо из госпиталя и т.д.. Да мало ли как бывало на войне… 

И вот пришел такой долгожданный день Победы и … подвел черту под их надеждами. Войны больше нет. Нет никаких партизан. Нет военнопленных. Надеяться больше не на что. Чуда не произошло. Значит, все-таки он погиб. Сообщение о победе они встретили со сдержанной радостью да с тайными слезами. 

На улице Ударной это был первый праздник за всю войну, когда веселились и радовались все. Взрослые – вполне осознанно, а мы, дети, поддаваясь всеобщему настроению. Это был замечательный весенний день, как по заказу, солнечный, тихий, теплый. Царила всеобщая радость. Не стесняясь, плакали инвалиды. Люди то и дело пересказывали друг другу уже наизусть заученное сообщение от Советского информбюро, прочитанное по радио диктором Юрием Левитаном… 

Без преувеличения скажу, больше всех радовалась тетя Наташа Филина. Она была в невероятном возбуждении. Она пела, плясала и плакала от счастья. После нескольких лет напряжения и страха, ожидания беды ее просто прорвало. 9 мая 1945 года она была самой счастливой женщиной на свете и не стеснялась своего счастья. 

Мамлютский радиоузел объявил, что в честь праздника Победы всем будет показан кинофильм, причем, бесплатно. 

Вечером, возле районного клуба, что на улице Ленина, собралось очень много народа. Экран висел снаружи, на торцевой стене клуба. Зрители расположились кто как мог. Большинство смотрели кино стоя, кто сидел на кирпичах начатой здесь предвоенной стройки, а кто-то прогуливался во время сеанса вокруг… 

Это был отснятый перед самой войной хороший, мирный кинофильм «Свинарка и пастух». Кино крутили солдатики одним проектором, по частям. И то ли кинопроектор был неважнецким, то ли киномеханик неопытным, - демонстрация фильма то и дело прерывалась. Солдаты подолгу разглядывали что-то внутри киноаппарата, потом фильм продолжался. Но зрители не расходились, не кричали обычное: «сапожник»! У всех было благостное настроение, все были веселы и добродушны и готовы были смотреть кино хоть до утра. 

А 10 мая на Ударной улице разорвался последний снаряд Великой Отечественной войны – в землянку Натальи Филиной пришло извещение о гибели ее мужа. 

Это было чудовищно! Как же так?! Ведь война закончилась вчера!… 

Тетя Наташа была убита и раздавлена. Она была на грани помешательства. Война настигла ее… Известие потрясло всех, даже вдов со стажем. 

Филина Наталья стала последней вдовой Великой Отечественной войны на улице Ударной… 

Я много чего повидал в нашей необъятной стране, но нигде не видел памятника вдовам солдат Великой Отечественной. И орденов-медалей для них не придумали. 

Их горе не закончится никогда. И, надо честно признать, с семьями погибших государство обошлось не хорошо. После войны их фактически отправили в «свободное плавание». Уж я-то знаю! А ведь они на алтарь отечества отдали все. Вдовам платили мизерные пенсии, но лишь до достижения младшим ребенком совершеннолетия. И только через 35 лет после окончания войны вдовы погибших солдат обрели право на получение жилья по льготной очереди да стали получать символические пенсии. Но, не дай бог, если после гибели мужа вдова побывала за мужем! Еще в худшем положении оказались семьи «без вести пропавших». 
*** 

Всколыхнулась вся Ударная. Вернулся с войны целым и невредимым Пастухов Степан Ильич, отец моих дружков – Юрки и Альки. 

Дверь их избушки не закрывалась. Вереницей шли вдовы с нашей и соседних улиц. Они шли порадоваться чужому счастью да с тайной надеждой: «Не встретили ли где «моего»»? 

Моя мать еще не знала этой новости. Они с моей старшей сестрой в этот день перевозили сено на корове Зорьке. 

Моя младшая сестренка «строила домик» в земле под нашими тополями. А я все время торчал у Пастуховых. С нескрываемой завистью я взирал на их отца и на трофейные темно-синие пилотки, которые дядя Степан привез своим сыновьям. вместе с Юркой и Алькой я жадно ловил каждое слово фронтовика. 

Наверное, я мог бы вертеться там до темна, но пришла моя хнычущая сестренка и стала просить поесть. Ну что ты с ней поделаешь?! Ворча и сильно дергая Томку за руку, я потащил ее домой. Хотя, честно сказать, я и сам уже давно проголодался. Достал из условленного места ключ, вошел на крыльцо - и опешил… 

Старенький замочишко как-то неестественно болтался на двери вместе с «пробоем». Дверь была не заперта. Уже предчувствуя что-то неладное, волоча сестру за руку, я вбежал в избу… 

Из-под крышки сундучка свисала какая-то тряпка. Мамина кровать почему-то была обнажена. Занавеска, что возле спинки кровати прикрывала зимнюю одежду, ничего не прикрывала. Там было пусто… 

Отчаянно вопя от охватившего меня ужаса, я выбежал на улицу. Следом за мной бежала до смерти напуганная моим воплем, ничего не понимавшая - сестра. Она визжала что было сил. Мы орали так, что все гости Пастуховых и другие соседи мигом оказались возле нас… 

С трудом переводя дыхание, я выдавил: «Нас обокрали!» Кто-то побежал в милицию, кто-то в сторону Беловского переулка – встретить мать, возвращавшуюся из леса. 

Вскоре пришел милиционер-казах. Стал расспрашивать. Ходил. Смотрел. Почему-то долго рассматривал дверной косяк. Мне казалось, что он все делает как-то нехотя, очень медленно. 

На подкашивающихся ногах, задохнувшаяся от бега, во дворе появилась мама. Ни на кого не глядя, она прошла в избу. Оттуда раздались ее вопли и причитания… Такое я уже слышал, когда в наш дом пришло извещение о гибели отца… 

Плакали и причитали вдовы и сквозь слезы пытались как-то успокоить мать. Вдруг, спохватившись, мама стала воздавать хвалу богу за то, что хоть мы-то живы и невредимы. Ведь что могло быть, если б мы вошли в избу, когда там был вор?! 

Судя по всему, грабитель ушел огородами. Это подтверждала и свежепримятая картофельная ботва. По этой «тропе» милиционер с матерью пошли в сторону улицы Школьной. На Школьной, в семью Шишовых, милиционеру сказали, что здесь, в сторону улицы Карла Маркса, недавно прошел молодой парень, одетый явно не по сезону, в новую темно-синюю телогрейку. Он что-то нес в одеяле, завязанном в узел… Это был «наш» вор в нашей фуфайке и с нашим одеялом. Но здесь следы его терялись. 

Затем милиция выясняла, какие именно пропали вещи. Естественно, все вещи были старые, довоенные. Наиболее ценными были мамино светло-голубое платье, которое она не надевала уже пять лет и ее зимнее пальто. Оно было гораздо старше платья. А вот телогрейка была совсем новая. Ее, в качестве спецовки, вместе с ватными брюками, отец получил перед уходом на фронт. Телогрейка была памятью об отце и парадной одеждой матери при выходах в «центр». 

Всего было украдено 18 вещей. Для и без того нищей семьи это была катастрофа. Мать была в отчаянии и не верила, что вор может быть пойман, а вещи возвращены. 

А вора-то поймали в доме его подружки-спекулянтки утром второго дня. Кое-что они уже успели сбыть. Он был нашим, мамлютским, и только что вернулся из мест заключения. Я не назову имени этого негодяя. Не хочу травмировать его родственников. Они не виноваты. 

Вскоре был суд. Если мне не изменяет память, суд определил ему 5 лет. На суде этот подонок угрожал моей матери расправой после отсидки. Мать испытывала страх, но ответила ему: 

Бог накажет тебя за сирот! 

А меня много лет не покидало желание встретить этого паразита и воздать ему должное. Наверное это хорошо. Бог все-таки наказал его: где-то в восьмидесятых годах мне сказали, что он был убит сокамерниками… 
*** 

Зимой, в феврале 1948 года, глубокой ночью, кто-то как затарабанил в наше наглухо замерзшее окно, что мы все повскакивали… 

Стеня! (маму звали Степанидой) Вставайте! У вас крыша горит! – громко кричала Бугреева Тетя Фёкла… 

Все четверо, в чем были, мы выскочили на крыльцо. На коньке крыши, из-под дерна, летели яркие искры, а в одном месте через дыру выбивалось пламя. Сталкиваясь в двери мы бросились одеваться. Я схватил двухведерную деревянную кадушечку с водой и выбежал на крыльцо. Лестницы у нас давно не было. На крышу я научи
Категория: Обо всем | Добавил: eL_Diaz (02.08.2009)
Просмотров: 2712 | Теги: Балиевич, Мамлютка, ул.Ударная | Рейтинг: 5.0/6 |
Всего комментариев: 0
Форма входа
Логин:
Пароль:
Разное
Курсы валют НБРК
  • Доллар
  • Евро
  • Рубль
prodengi.kz
Банерообмен


Сайт клана KFM^team
Друзья сайта
  • Форум СКО

  • "Я люблю этот город..."

  • "Казахстанский Торрент Трекер tfiles"

  • Мамлютская библиотека".

  • FAQ по системе

  • Офсайт г.Мамлютка

  • Интернет тупичок
  • Поиск по сайту
    Мини-чат
    RSS
    Новости из РК

    Copyright eL_Diaz © =) 2014

    Создать сайт бесплатно Каталог интернет-ресурсов СКО+